Обращения  репрессированных граждан в органы власти как исторический источник

 С.Н. Малахов, к.и.н.,
 доцент кафедры истории России 
АГПА (г.Армавир)
С.Г.Немченко,архивист, председатель 
Отрадненского общества 
историков-архивистов (ст.Отрадная)

      В государственных архивах, личных архивах репрессированных, их наследников и родственников хранятся жалобы, ходатайства, обращения, направлявшиеся в Президиум Верховного Совета РСФСР, СССР с просьбами о пересмотре уголовных дел и вынесении соответствующего решения о реабилитации в связи с незаконным осуждением в период сталинских репрессий в 1930-е гг.  В основном все обращения написаны в  1947 – 1959 гг., но наибольшее количество их приходится на период «оттепели», с 1955 по 1958 годы. Новая волна заявлений от оставшихся в живых бывших репрессированных возникает во второй половине 1980-х – 1990-е годы, но число их неизмеримо меньше по сравнению с  периодом реабилитации при Хрущёве. Написанные кратко, обычно на три-четыре страницы, иногда чуть больше, вероятно, отредактированные принимающими лицами, часто исполненные твёрдым канцелярским почерком, со слов потерпевшего, людьми знавшими суть проблемы, с некоторыми корректировками – они доносят до нас голоса непосредственных жертв «большого террора», оставшихся в живых, прошедших ГУЛАГ, и представляют собой документы большой эмоциональной силы. 
      В то же время эти жалобы и ходатайства представляют собой попытку авторов дать краткий очерк своей жизни и своих несчастий, представить опыт осмысления причинно-следственных событий в своей жизни в соотнесении с жизнью современного им общества. Иными словами говоря, исследователь располагает значительным массивом документов автобиографического характера. Но подобная автобиография выхватывает наиболее критический момент в жизни повествователя. Структура документа, обращённого во власть, имеет все особенности эпистолярного произведения: адрес и лицо к кому обращаются, изложение жизни и социального положения до ареста, описание ареста и «судилища», топос о неправомерности вынесенного наказания («я был безвинно осужден»), описание ссылки и обстоятельств возвращения в гражданскую жизнь, описание желания обрести полную социальную и политическую идентичность с советским социумом («я хотел бы в последние годы своей жизни быть равноправным членом нашей советской семьи и также честно трудиться на благо нашей Великой Родины»), изложение просьбы о пересмотре дела и реабилитации.
       Анализ  подобных текстов по Краснодарскому краю позволяет подробно описать многие стороны повседневной, социальной и экономической жизни в станицах и городах в 1920 – 1930-х, а также на рубеже 1940 – 1950-х гг., изучить семейные истории и гендерные отношения, «проникнуть» в помещения, где велись допросы сотрудниками ОГПУ-НКВД, ознакомиться с судопроизводством тех лет, организацией пересылки в ИТЛ. Как говорится, «из первых уст» можно узнать о способах выживания в местах заключения (ведь ясно, что обращения во власть писали те, кто вернулся!), о путях возвращению в гражданскую жизнь после освобождения. Обращения во власть являются важным источником также по эмоциональной истории, которая только начинает развиваться в отечественной историографии,  по изучению социальных и идеологических представлений. Каждый автор письма писал именно то, что считал самым главным в своей жизни, он как бы сам редактировал своё жизнеописание, расставляя ценностные и аксиологические  акценты. Отличие таких обращений от автобиографий анкетного характера заключается в эпизодичности излагаемого, трагедийности и драматичности повествования о жизни, и –  самое главное – в том, что жалобы и ходатайства содержат  в себе требования к государству и власти восстановить справедливость по отношению к рядовому члену общества. Именно этот голос рядового гражданина, обращённый к высшему должностному лицу в государстве, формирует уникальную ситуацию диалога народа и власти на персональном уровне; становится очевидно, что «безликая народная масса» обретает индивидуальные лица, голоса и судьбы. Обращения во власть фиксируют новое, ещё мало изученное социокультурное и социально-психологическое явление – рост индивидуального самосознания и понимание особой значимости индивидуальной человеческой жизни и судьбы, актуализацию понятия «справедливость» в системе ценностей социалистического образа жизни. 
        Сравним информационный дискурс трёх заявлений, связанных с реабилитацией. В семейном архиве С.Г.Немченко хранится ходатайство Лизогубова Георгия Мироновича[1], из крестьян, 1914 г. рождения, проживавшего на период ареста в ст. Отрадной. В 1958 г. он обратился к К.Е.Ворошилову, Председателю Президиума Верховного Совета СССР, о пересмотре  его дела и реабилитации. В Архивный отдел Администрации Отрадненского района были переданы остатки семейного архива Сергея Даниловича Мастепанова, из крестьян,  1913 г. рождения, уроженца ст. Отрадной; его арестовали в декабре 1937 г. в ст. Кардоникской Карачаевской АО, где он преподавал немецкий язык в средней школе. Документ оформлен в форме жалобы в Президиум Верховного Совета РСФСР в 1949 г., после того, как осужденный Мастепанов отбыл 10-летний срок в Ухтпечлаге[2]. Сохранилось также рукописное заявление С.Д.Мастепанова в органы власти, написанное в 1992 г., с просьбой пересмотреть его дело, компенсировать утрату здоровья и предоставить льготы, положенные в соответствии с правительственными постановлениями.
         Георгий Миронович Лизогубов почти треть своего обращения посвящает своему крестьянскому происхождению, полусиротской жизни в 20-е гг.: жил с сестрой у бабушки, после того как их бросил отец и умерла мама, а затем в семье тёти – сестры матери. В детстве Георгий работал с сестрой по найму. Тем не менее, в 1928 г. ему удалось окончить начальную школу в ст. Отрадной. После того, как мужа его тёти, в семье которой он жил, Карпенко Василия Карповича призвали на действительную службу, материальные условия в семье настолько ухудшились, что образование продолжать дальше Георгий не мог и поступил учеником в фотомастерскую районного Осовиахима.
         В заявлениях 1949 и 1992 гг. Сергей Данилович Мастепанов свою «историю» начинает сразу с середины 30-х гг., когда он уже работал учителем немецкого в Кардоникской средней школе. Он тоже отмечает свое крестьянское происхождение, хотя его отец был казаком ст. Отрадной. Смерть отца в 1922 г. оказалась катастрофическим поворотом в жизни семьи. Мать имела на руках пятерых детей, хозяйство состояло из 2 быков, коровы, гектара земли и хаты. Авторы не упоминают казачьих  «корней» своих фамилий, подчёркивают незавидное социальное положение. Но С.Д. Мастепанов (известно из его воспоминаний) не указывает в обращении к властям, что его мать отрицательно относилась к колхозам, не вступила в него, во время голода 1932 – 1933 гг. бежала с семьёй в Карачай. Сергей не получил даже начального образования и всего добивался самообразованием. Позднее он писал в воспоминаниях, что семья ему ничем не могла помочь в период его становления как личности. 
         С Георгием Лизогубовым судьба была более милостива: в мастерской Осовиахима он не только освоил фотодело, но и увлёкся музыкой, списался с братом мужа тёти, воспитанником музыкального взвода одной из войсковых частей в Сухуми, был принят в музвзвод, а по вечерам учился в Сухумском музыкальном техникуме, затем вступил в комсомол, после демобилизации в 1934 г. выехал в Москву и устроился музыкантом духового оркестра завода №24 им. Фрунзе.
         Войти во взрослую жизнь Георгию помогли ближние и дальние родственники, поэтому он так много о них пишет, семейная поддержка сыграла в его дальнейшей социализации огромную роль; у Сергея было же наоборот, поэтому семья и семейные связи в «жалобе» не акцентируются. Тем не менее, даже краткие воспоминания о детстве свидетельствуют, что в 20-е годы углубляется кризис семьи; распад родственных связей, развод или призыв на действительную службу приводили к резкому снижению экономического благополучия семьи, и наиболее уязвимыми в этой ситуации оказывались дети, поскольку прекращалось их обучение.
          Отсутствие качественного профессионального образования тормозило социальную мобильность Георгия и Сергея. Если первый, благодаря армии, побывал в Сухуми, отслужил в РККА, был музыкантом в Москве, работал комсомольским секретарем, а затем завклубом судоремонтного завода в Сталинграде, то второй, получив заочное образование на курсах иностранных языков «ИН-ЯЗ» в Москве, не выезжал за пределы Усть-Джегутинского и Зеленчукского районов Карачаевской АО в 1930-е годы, работал в Кардоникской,  Красногорской, а затем Усть-Джегутинской средних школах. С.Д. Мастепанов не служил в армии из-за перелома руки, полученного в детстве. Хотя Сергей считал, что закончил «институт», но заочные курсы давали знания немецкого языка на уровне средней школы, или только неязыкового вуза.
          Тем не менее, их объединяло одно – они освоили своё любимое дело: Георгий играл на духовых инструментах и этого было достаточно, чтобы по возвращении в Отрадную в 1935 г., занять должность завклубом и руководить духовым оркестром в коммуне «Красное знамя». Сергей изучал самостоятельно немецкий и английский, язык эсперанто, каллиграфию, стал преподавать язык и работать директором комсомольской вечерней школы.
         Свой арест органами НКВД авторы  документов изображают как явление неожиданное и не имеющее под собой никаких оснований, что и было в действительности. По дням события до ареста и после излагает Г.М. Лизогубов. Накануне 15 годовщины Октябрьской социалистической революции он, как заведующий клубом, поручил написать лозунги Н.П. Смирнову, члену кружка духового оркестра, прошёл праздник, затем в Доме культуры была проведена сессия Отрадненского совета, а вечером 17 ноября 1937 г. техничка сообщила, «что один транспорант с лозунгом взят работником райкома партии т. Ворониным». На лозунге увидели знак, «похожий на фашистскую свастику», и транспорант был передан в НКВД. После допроса в районном отделении НКВД Н.П.Смирнов (написавший неудачно скрипичный ключ на плакате, принятый за свастику) и завклубом Г.М.Лизогубов были заключены в КПЗ, а 20 ноября отвезены в подвалы армавирского НКВД.
          Г.М.Лизогубов пишет: «Поместили нас в подвале под зданием родильного дома. Подвал был переполнен изнурёнными людьми, которые произвели на меня очень тяжёлое впечатление.
         В течение трёх месяцев нахождения в подвале меня вызывали на допрос всего два раза; причём, как на первом, так и на втором допросах ни о каком знаке, похожем на свастику, меня совершенно не спрашивали, предъявили обвинение якобы в том, что я являюсь участником контрреволюционной повстанческой группы, организованной в ст. Отрадной.
          Такое выдуманное и нелепое обвинение, похожее на бред сумасшедшего я, безусловно, признать не мог, но под угрозой и запугиванием, не дав прочесть и не зачитав мне протокол допроса, меня заставили его подписать.
           20 февраля 1938 г. меня перевели в Армавирскую городскую тюрьму и поместили меня со Смирновым в одной камере, где от Смирнова я узнал, что и его ни о каком фашистском знаке не допрашивали, а обвинили в участии  в неизвестной для нас контрреволюционной повстанческой группе».
          Ситуация с С.Д. Мастепановым была похожей. В 1949 г. он пишет: «25/XII 1937 г. я был арестован органами НКВД…, секретарь НКВД Призоря заполучил анкетные данные, больше каких-либо следственных действий не проводилось, и меня больше не вызывали и не допрашивали, и Тройка осудила меня якобы за контрреволюционную деятельность, но в чём именно [обвинили] я не знаю и по настоящее время, так как приговор я не читал, и мне, конечно, приговора не вручали». Мастепанов, конечно, не мог писать в 1949 г. о методах воздействия на него при допросах, но более подробно вспоминает всё в 1992 г., в частности, о поводах к аресту. «На допросе мне было предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности, выразившейся в организации повстанческой группы, в активном шпионаже. Из предъявленного мне обвинения я понял, что основанием для моего ареста бы работа учителем немецкого языка… и то, что я являлся членом ЦК СЭСР (Союз Эсперантистов Советских Республик), членом ИПЭ (Интернационал Пролетарских Эсперантистов), должен был летом 1938 г. участвовать в Лондоне в работе Конгресса Интернационала Пролетарских Эсперантистов. До моего ареста эти две организации являлись законными: на языке эсперанто издавались газеты, журналы и книги… Когда следователь узнал обо всём этом, он заявил: “… не будем больше тянуть эту канитель, так как для расстрела материала имеется более чем достаточно”. Когда же я не признал себя виновным в предъявленных мне обвинениях, ссылаясь на то, что я лишь выполнял задания советских официальных организаций, деятельность которых одобрялась и поощрялась Советским Правительством, - следователь в конце допросного листа написал с маленькой буквы – “виновным себя признаю” и дал подписать  мне. Я подписался. После этого меня кто-то ударил по затылку, я потерял сознание и упал, пришёл в сознание только в камере, больше меня никто не допрашивал, а через день, т.е. 27 декабря, меня увезли в Черкесскую тюрьму усиленного режима (ТУР). В смертной камере я находился до 17 апреля 1938 г., когда мне зачитали приговор верховной тройки НКВД – мне смертную казнь, по моей молодости, заменили на десять лет с отбытием в тюрьме усиленного режима, сразу же отправили на этап в Коми АССР».
          Ни учитель С.Д. Мастепанов, ни музыкант и завклубом Г.М. Лизогубов не знали, что стали жертвами спланированной акции ВКП(б) и органов НКВД «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов» (Оперативный приказ Народного комиссара  внутренних дел Союза ССР №00447 от 30 июля 1937 г.), согласно которому в Азово-Черноморском крае предполагалось репрессировать 13000 человек, а в Орджоникидзевском крае – 5000 человек  к концу 1937 года. Всего в СССР предполагалось репрессировать 268950 человек, из них сразу же расстрелять 75950 человек. Завершить эту операцию во всесоюзном масштабе следовало к 15 марта 1938 года [3]. Сталинский режим таким образом не только пытался обезопасить себя, но и решить проблемы с освоением сырьевых районов Севера и Дальнего Востока с помощью подневольного труда заключённых. Мастепанов попал в Ухтпечлаг, Лизогубов – в УСВИТЛ Дальстрой. Поскольку добраться до Колымы было довольно затруднительно, то перед отправкой заключённых «откармливали», чтобы они могли перенести дальнюю дорогу. Вот уникальное свидетельство Лизогубова: «В конце февраля 1938 г. нас погрузили в вагоны и отправили до станции Батайск, где нас должны были принять представители УСВИТЛ Дальстроя, но так как все люди нашего эшелона были сильно изнурены и истощены, то от приёма нас отказались, и нас снова вернули в Армавирскую тюрьму.
            На другие сутки нас поместили в сельхозколонию Армавирской тюрьмы. Начальник сельхозколонии предложил всем заключённым впервые написать письма родственникам, чтобы они оказали помощь продуктами. В данной колонии мы пробыли один месяц, после чего мы несколько поправились, нас комиссия приняла, и мы были отправлены на Колыму».
          Нельзя сказать, что сами репрессированные не протестовали против несправедливого приговора, или им не помогали родственники, пытаясь облегчить их участь, но возможности их были крайне ограничены. За С.Д. Мастепанова хлопотал его брат Михаил Данилович Мастепанов, но безрезультатно. После разоблачения «ежовщины» и обращения в органы НКВД М.Д. Мастепанова, работавшего тогда заведующим Усть-Джегутинского районо, прокуратура Карачаевской АО пересмотрела дело С.Д. Мастепанова, но документы об его освобождении не дошли до лагерного начальства Ухтпечлага. 
            Г.М.Лизогубов и Н.П.Смирнов получили соответственно по 10 и 8 лет «якобы за участие в контрреволюционной повстанческой группе». Смирнов получил срок не только как «контрик», но и как человек «без определённых занятий» (в то время не имел постоянной работы и работал помощником бухгалтера в отрадненском отделении Госбанка), приговор им огласили во Владивостоке, «жаловаться на эту несправедливость не было никакой возможности, и нас отправили отбывать наказание на Колыму», - вспоминал Лизогубов.
           Репрессированных возмущал следственный и судебный произвол НКВД, они не винили советскую власть и всячески демонстрировали благонадежность в своих обращениях. С.Д. Мастепанов отмечает в «жалобе», что работает в школе, имеет братьев фронтовиков, один из которых  орденоносец и член ВКП(б) с 1940 года. Г.М. Лизогубов пишет:«Находясь на Колыме в системе УСВИТЛ Дальстроя я отбыл 10 лет данного мне наказания и, несмотря на то что оно предъявлено незаслуженно, всё же моё сознание было основано на том, что советский гражданин должен везде честно трудиться, и я трудился по мере своих сил. За свой честный труд я имел от администрации благодарности, премии, материальные поощрения и хорошие отзывы». Но даже после отбытия незаслуженного наказания и возвращения в родные места, к семьям, бывшие узники ГУЛАГа находились под надзором органов внутренних дел. С.Д. Мастепанов едва не был арестован повторно и вынужден был, как он писал в 1992 г., перейти на «полулегальное положение», работая в с. Петровском Отрадненского района вплоть до реабилитации в 1956 г. Г.М. Лизогубов с марта 1948 по декабрь 1952 работал художественным руководителем в Отрадненском районном Доме культуры, затем был всё-таки арестован для «пересмотра» старого дела 1937 г., но смерть Сталина не позволила несправедливости вновь повториться. Георгий Миронович Лизогубов был освобождён 19 апреля 1953 г. за прекращением дела.
           По вполне понятным причинам репрессированные не ставят под сомнение справедливость советской власти, поскольку к ней обращаются именно за поисками справедливого суда, но допускают злоупотребления отдельных личностей, жертвами которых они стали: «Я же за период своей жизни, – пишет Сергей Данилович Мастепанов, – никакой контрреволюционной деятельностью не занимался; и не было, и нет никаких поводов к этому, я просто оказался жертвой ежовщины и был безвинно осужден».
       Таким образом, ходатайства репрессированных в органы государственной власти являются ценным историческим источником, их массовость, жанровые особенности, конкретная фиксированность во времени и пространстве, подробности повседневно-бытового характера, эмоциональность и присутствие в текстах ярко выраженной индивидуальности авторов дают новый материал для восстановления малоизвестных страниц социальной и политической жизни нашей страны в годы «большого террора». 

                                               Примечания:
 1. Ходатайство Председателю Президиума Верховного Совета СССР т. Ворошилову К.Е. от  гр-на Лизогубова Георгия Мироновича // Семейный Архив С.Г.Немченко (ст. Отрадная).
2. Жалоба в Президиум Верховного Совета РСФСР от гр-на Мастепанова Сергея Даниловича // Архив С.Д. Мастепанова, переданный в АО муниципального образования «Отрадненский район».
3. Вестник «Сосногорского мемориала» №1. Сосногорск, 1992. С.10 – 13, 22.